Религия и заимствование технологий в истории Улуса Джучи

Кульпин-Губайдуллин Э. С.

Религия и заимствование технологий в истории Улуса Джучи

Доклад на международную научную конференцию «Тюрко-мусульманский мир: идентичность, наследие и перспективы изучения. Казань. Май 2014

 

В истории Золотой Орды коллизии выбора государственной религии рассматривались только как политическая и  социальная проблемы и никогда с позиций технологической интерпретации истории. Однако поскольку, любая смена конфессии зависимости от ее внутренних установок и конкретной исторической ситуации либо препятствует технологическим инновациям, либо благоприятствует им, переход в Золотой Орде от государственного конфессионального плюрализма к монотеистической религии – исламу, может рассмотрен с позиций технологической интерпретации истории.

 

Отождествление Тэнгри с высшим существом любой мировой религии

В средневековье моноэтничной и полиэтничной среде «свои» и «чужие» определялись, прежде всего, по конфессиональной принадлежности. Известно, что в наследство от империи Чингисхана Улусу Джучи досталась широкая веротерпимость. Она была обусловлена тем, что до начала завоеваний монголы не были конфессионально однородными. В империи Чингисхана, в среде монгольских ханов и их ближайшего окружения, традиционно был распространены шаманизм и христианство несторианского толка, например, у кереитов и найманов [Кычанов, 1997. С. 192]. По мере завоеваний среди монголов увеличивалось число приверженцев ислама. Завоеванные народы были христианами, мусульманами, тенгрианцами, часть тюрков-хазар – иудаистами.

Не имея прямых свидетельств, но исходя от отсутствия противного, мы можем достаточно уверенно утверждать, что монгольское правительство четко осознавало, что для долгосрочного сохранения легитимности власти необходим союз трона и алтаря, проверенный опытом всех времен и народов. На каких основах можно было осуществить этот союз в условиях поликонфессиональности населения?

Большая часть информации о религиозных взглядах монголов содержится в источниках, написанных христианами и мусульманами того времени. Глубокий анализ современной науки, подобный веберовскому о религиях Китая [Weber1964, см. также Кульпин 2009, с. 218-233]? мне неизвестен. Интересные объяснения феномена веротерпимости можно найти у Т.Мэя [Мэй 2004: 424-443] и А. Хазанова [Хазанов 2004: 382-406]. Первый писал, вслед за Доусоном [Dawson 1955: 12] и Фольтцом [Foltz 1999: 44], что «несмотря на то, что элита находилась под влиянием христианства, монголы оставались невероятно терпимыми. Будучи первоначально шаманистами, они не выработали подробного канона, который бы являлся нравственным руководством или подразумевал единственно возможное узкое мировоззрение, исключающее все иные и делающее акцент на загробной жизни. Традиции шаманистских верований был присущ интерес к аспектам духовности, применимым к повседневности и жизненным реалиям. Загробный мир был весьма схож с миром земным. Не было идеи спасения души. Душа была нужна в нынешней жизни, а после смерти человек становился еще одним духом и не подвергался риску вечного проклятия. Поэтому монголы были  открыты для любой религиозной практики или ритуала, которые могли способствовать успеху в достижении сиюминутных целей» [Мэй 2004, с. 426, курсив – мой Э.К.]. Хазанов утверждает, что монголы не потерпели бы никаких чужих претензий на духовное господство над миром, которое подразумевают монотеистические религии, поскольку сами претендовали на мировое владычество: «Тэнгри стал восприниматься не только как высшее небесное божество, но и как всемогущий Бог, который имел абсолютную власть над людьми и наделил Чингис-хана и его наследников Божественной миссией управлять всеми странами и народами». Такая установка «открывала возможность отождествления Тэнгри с высшим существом любой мировой религии». [Хазанов 2004, с. 388, курсив – мой Э.К.].

По отношению ко всем народам в монгольской империи действовала единая установка на веротерпимость, основанная на отождествлении Тенгри с высшим божеством любой религии. Эта установка прослеживается на протяжении всей истории Улуса Джучи. Как важнейшие вехи процесса утверждения и поддержания веротерпимости в государстве, большинство населения которой были ортодоксальные христиане, следует отметить образование под покровительством ханской власти Сарайской православной епархии в 1263 г. и ярлык Менгу-Тимура 1267 г., освобождавший христианских священнослужителей от всякой дани и повинностей.

Вытекающая из тенгрианства, твердая государственная политическая установка на веротерпимость способствовала тому, что представитель любой конфессии не чувствовал себя ущемленным. В монгольской империи не было деления на своих и чужих ни по конфессиональному, ни по этническому признаку. И это для средневековья было явлением исключительным, естественно, высокогуманным, характерным как идеал только для нашего времени, а на практике воплощенным и сегодня далеко не во всех государствах мира. Тем самым не прямо, но косвенно создавались благоприятные условия для представителей разных конфессий, которые были одновременно носителями разных технологий, либо возникающих, либо совершенствующихся в разных уголках тогдашнего конфессионально разделенного мира. Фиксируемые археологами многократные перестройки жилых и хозяйственных построек в первой половине XIV в. свидетельствовали не просто об изменение представлений об уровне и качестве жизни, но также и о возможности воплотить новые представления в жизненные реалии, что при отсутствии природной ренты (а экспорта сырья из государства не зафиксировано) возможно только за счет технологических инноваций.

В сухом остатке. Нет сомнений, что от возникновения государства и до принятия ислама, тенгрианство способствовало быстрому развитию Улуса Джучи, нашедшему свое выражение в степной зоне империи в: демографическом росте населения, росту уровня и качеству жизни, создании системы степных городов, опередивших общее исторической развитие на несколько столетий. Хотя нет сомнений, но есть вопрос.

 

Эстафета инноваций

Совпадение кратковременного исторического «рывка» степной гардарики и утверждение ислама, как государственной религии ставит перед исследователем загадку: «рывок» – это следствие предыдущих долговременных процессов или эффект  непосредственно приятого решения?

В зависимости от конкретной политической, экономической, социальной и межэтнической ситуации конфессия, если она не остается в стороне, может либо способствовать технологической модернизации и ее необязательным следствиям – повышению уровня и улучшению качества жизни, либо препятствовать позитивным переменам. Известно, что каждая реформация открывает новые возможности для прогрессивного развития общества. Ислам – это вторая морально-этическая реформация единобожия после христианства.

При переходе населения бывшей Римской империи из христианства в ислам за счет восприятия и развития античных достижений науки, утесняемых христианством, как проявления язычества, имели место значительные позитивные сдвиги в социальных отношениях, заимствование и эффективное развитие культуры и технологий. Арабы преуспели во всех отраслях науки: астрономии, медицине, математике, физике, химии, зоологии, антропологии, психиатрии, оптики, навигации, геологии, архитектуре, рыночной экономики[1]. В отдельных областях технические инновации были столь прорывными, что изменений по существу нет до сих пор[2].

Известны условия принятия ислама булгарами в IX в.: одновременно с проповедниками халиф послал врачей, агрономов, архитекторов, строителей, оружейников и др. специалистов, что обеспечило Булгарии в ряде областей экономики лучшие позиции, чем у окружающих булгар соседей. Тогда (в IX в.) принятие ислама открывало возможности модернизации общества и долговременного социального и технологического  развития.  Иное стало объективной реальностью XIII – XIV вв.

Технологическая революция  исламского мира была бурной и затихала постепенно к XI веку. После X в. в этом мире уже не стало никаких значительных инноваций и эстафету технологического развития (а также знания, полученные от арабов) приняла Западная Европа. Западная Европа осуществила в XI-XIII вв. преобразования, заложившие как технические, так и морально-этические основы будущей промышленной революции (об этом Кульпин 2012).

В сухом остатке. В раннем Средневековье любое государство Старого Света открывало для себя возможность экономического и социального развития в течение нескольких веков, принимая ислам до X и католичество после XII века.

 

Ислам в Улусе Джучи

В Улусе Джучи первая попытка установления ислама, как государственной религии была осуществлена в 1260-х гг. во время правления хана Берке. Она не сопровождалась насилием: хан пытался «утвердить господство новой религии путем убеждения в ее превосходстве над языческими обряда­ми и шаманским ритуалом» [Егоров 2005, с. 13]. Тогда ислам обществом был отвергнут. Мы знаем ход процесса, субъективные факторы неприятия[3] и итог: при первой попытке установления ислама государственной религией объективные «плюсы» оказались слабее субъективного неприятия.

Выбор государственной религии, по-видимому, подстегивался надвигающимся комплексным социально-экологическим кризисом. Не сдерживаемый голодом, как в Европе, и подушными налогами, как в Китае, неуклонный демографический рост рано или поздно должен был поставить общество перед угрозой социального или комплексного социально-экологического кризиса, который возникает, когда народонаселение переходит предел кормящих возможностей вмещающего ландшафта. Можно с большой долей вероятности предположить, что в правление хана Узбека – эпоху расцвета Золотой Орды[4] – население степи превысило возможности вмещающего кормящего ландшафта[5], что  в начале второго десятилетия XIV векадемографический рост кочевников поставил их перед острой необходимостью технологической модернизации и как следствие сознательного выбора (или неосознаваемой необходимости) создания идеологического основания реформ. Этот выбор известен – ислам. Мы не имеем  возможности обсуждать аргументации сторон в дискуссии по выбору государственной религии. Знаем только, что она была и протекала в жесткой борьбе.  С выбором ислама были согласны далеко не все представители знати, не все рядовые тюрки[6]. Но сопротивление было жестко подавлено: «Узбек просто приказал перебить всех служителей неугодного ему культа, которых оказалось, по сообщениям источников, около 30000» [Егоров 2005, с. 13]. Надо полагать, что речь шла о тенгрианцах и христианах – по большей части несторианцев, но видимо также православных и католиков. Причем не столько горожан (на центральной площади всех степных городов непременно строилась мечеть, что однозначно говорит о главной конфессии горожан), сколько степняков-кочевников. Надо полагать, что ислам был выбран с учетом предпочтений горожан. Но ориентация на ислам в XIV в. находилась в противоречии с технологическими резонами тех же горожан. Мы не знаем как обсуждались проблемы развития, но знаем, что технологические резоны нашли свое отражение в динамике и направленности движения промышленности в пространстве.

К началу правления Узбека (1312–1342) часть населения степи уже имела занятость в городских сфере услуг и кустарной промышленности (в мегаполисе Нижней Волги возникли целые кварталы ремесленников и работали они на привозном сырье). По­-видимому, в это время была осознана невозможность дальнейшего развития промышленности  в центре степной гардарики на Нижней Волге из-за отсутствия там энергетических и сырьевых природных ресурсов. Именно в это время четко фиксируется направленность географического «движения» системы городов с юга на север. Так, столица переместилась  с низовьев Волги в ее среднее течение[7],  и возникли новые города за пределами степи в зоне лесов – Тула и Калуга. Тула – не случайно будущий центр металлургической и оружейной промышленности России: там была естественная производственная база – древесный угол и руды.

Объективная реальность заключалась в том, что без промышленности общество и государство не имели потенций не только развития, но в долговременной перспективе и существования. В Золотой Орде организация промышленного производства при отсутствии ресурсов только за счет логистики для средневековья беспрецедентна и предельно уязвима. Природные ресурсы, которые в то время могли быть вовлечены в хозяйственный оборот, находились не в степи, а в географической зоне лесов. В лесах же жили русские и они были христианами.

С позиций технологической интерпретации истории выбор ислама как государственной религии закрывал для Золотой Ордой возможность дальнейшего развития. Это была точка невозврата. С этого момента начался исход русских княжеств из подчинения Орде в подчинение Великого княжества Литовского и агония степных городов в Великой Замятни 1360-1380 гг. без возможности последующего возрождения.

 

В сухом остатке.

Объективной реальностью исторического процесса является взаимосвязь  между общественным развитием и технологическими инновациями. После XIII века западноевропейская цивилизация стала лидером научно-технического прогресса на Планете. С этого времени доступ к инновациям этой цивилизации стал непременным условием развития любой страны (при необязательном росте качества и уровня жизни её населения). При ограничениях или отсутствии доступа к европейским инновациям страна в долговременной перспективе обрекалась на стагнацию и регресс.  В средневековье «свои» и «чужие» определялись, прежде всего, по конфессиональной принадлежности. Для «своих» доступ к инновациям был облегчен. С точки зрения технологической интерпретации истории выбор ислама в XIV веке в Золотой Орде как государственной религии однозначно определил её дальнейшую судьбу.

 

Литература

Егоров 2005, Золотая Орда. М.: ГМИ

Кульпин 2009, Восток: Природа-технологии-ментальность на Дальнем Востоке. Изд. 2-е, доп. М.: Книжный дом «Либроком».

Кульпин 2012 Кульпин-Губайдуллин Э.С. Русь между Западом и Востоком. Изд. 2-е, доп. М.: Книжный дом «Либроком».

Кычанов, 1997 Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.

Foltz R. 1999 Ecumenicial Mischif Under the Mongols. – Central Asiatic Jornal. 1999/ Vol. 43, № 1.

Dawson 1955 Dawson C. (ed.). The Mongol Mission. N.Y.: Shed and Ward, 1955

Weber 1964 Weber M. The Religion of China. N.Y., l., 1964

 

[1] Именно тогда появились в исламском мире пушки, очки, артезианские скважины и кросс-культурные внедрения: порох, шёлк, компас и астролябия, успехи в судостроении и в часах.

 

[2] Например, «отец хирургии» Абу аль Касим изобрел порядка 200 инструментов, применяемых до сих пор: скальпель, пинцет, лигатуру для перевязки сосудов, хирургическую иглу и кетгут (рассасывающуюся нить для швов), гипсовые повязки, пилу для костей, и даже… шприц. (Википедия).

 

[3] Вадим Егоров пишет так. «Восшествие на престол хана Берке (младшего брата Бату) в 1257 г. принесло крупное потрясение для внутренней жизни государства. Новый хан исповедовал ислам, что привело его к мысли объявить эту религию государственной, поскольку по­давляющее большинство золотоордынского населения было язычниками, исповедовало культ вечного синего неба, покло­нялось идолам, деревьям, горам и молилось своим предкам, фигурки которых вырезались из металла, дерева и кожи. Про­изведенный Берке переворот вызвал изменения не только в культовой сфере, но внес заметные новации в общественную жизнь государства. Во-первых, в государстве появилось множе­ство священнослужителей, проповедников, исламских правове­дов и просто знатоков и толкователей Корана. Вслед за ними хан пригласил на государственную службу высокообразован­ных арабских и персидских чиновников-мусульман. Они заня­ли ключевые посты в государстве, включая должность везира, заметно потеснив малообразованную кочевую монгольскую аристократию, что вызвало ее явное недовольство и противо­действие ханским нововведениям. Однако до открытого столк­новения дело не дошло… После смерти Берке в одном из походов против Ирана, сме­нивший его Менгу-Тимур, к радости кочевой знати, прекратил всякие дальнейшие шаги по распространению ислама. В Золо­той Орде вновь наступил длительный период фактически без­различного отношения к исповеданию любого культа, что замет­но отличало ее от фанатичных Европы и Востока» [Егоров 2005, с. 10-11].

 

[4] правление Узбек хана (1312-1342), которое оценивается и современниками и историками как эпоха расцвета империи и городской жизни. «Если самое начало истории Золотой Орды характеризуется отсутствием каких-либо оседлых поселений и тем более горо­дов, то вершина расцвета этого государства совпадает с бурным развитием городской жизни … Правление Узбека (1312-1342) характеризуется высшим рас­цветом экономической и военной мощи Золотой Орды, значи­тельными достижениями в области культуры и ремесла, – пишет В.Л. Егоров. – Резко разрастается площадь городов, а первая столи­ца государства – Сарай – по размерам превосходила многие центры европейских государств. Население ее к этому времени насчитывало около 75 тыс. человек, что для XIV в. представ­ляло огромную цифру. Здесь проживали монголы, кипчаки, асы, черкесы, русские, византийцы, причем источники свиде­тельствуют об их распределении по особым кварталам. Сами города застраиваются монументальными зданиями обществен­ного характера и пышными дворцами аристократии. Иностран­ное купечество восхваляет хана за организацию совершенно бе­зопасных и удобных караванных дорог, по которым беспрепят­ственно осуществляется связь из Западной Европы через Кафу, Азак, Сарай, Хорезм, Бухару и Самарканд с далеким Китаем» [Егоров 2005, с. 13-14].

 

[5] При сопоставлении демографического роста степного населения и факта внезапного массового возникновения золотоордынских городов XIV века, мы увидим, что необходимость перехода части населения к оседлости происходит после достижения предела кормящих возможностей степного вмещающего ландшафта при численности населения, определяемого географами и подтвержденное историческими прецедентам, приблизительно в 2 млн. человек (Кульпин 2011). Кстати, более точное определение границы возможностей кормящего ландшафта и, соответственно, предельной числа кочевников в Восточной Европе имеет чисто теоретическое значение, поскольку существовал ряд реальных ограничителей роста: природно-антропогенных, биологических, климатических, социальных, экономических, политических, а возможность их действия не только порознь, но и в резонансной совокупности сдвигает предел в сторону уменьшения значительно больше, чем при отдельных воздействиях.

 

[6] Сначала «кандидатура Узбека (на трон – Э.К.) дружно и с негодованием была отвергну­та всей монгольской аристократией, поскольку претендент был ортодоксальным мусульманином. Кочевые феодалы явно не желали повторения ситуации, возникшей при Берке, предпо­читая оставаться в языческом неверии в единого бога. Оценив ситуацию. Узбек … перебил своих недоброжелателей … Естественно, что первым шагом нового хана явилось введе­ние ислама на всей подвластной ему территории от Дуная до Иртыша. Сделано это было с полным учетом неудачного опы­та Берке, пытавшегося утвердить господство новой религии путем убеждения в ее превосходстве над языческими обряда­ми и шаманским ритуалом» [Егоров 2005, с. 13].

 

[7] Из Сарай-ал-махруса близ нынешней Астрахани в Сарай-ал-джадид (новый Сарай) на левом берегу Волги напротив Волгограда.

Share

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.